Хроники града Китежа

17 февраля 2015

Москва. Непоздний вечер поздней осени. Мы с Аньес Дюкроз только что закончили очередной лыжный салон, тот самый, который собирает раз в году в Гостином дворе весь горнолыжный мир. Время принимать приглашения друзей и ехать в гости. И вот мы кружимся во дворах Ленинградки, мокрой то ли от последнего дождя, то ли от первого снега, и находим нам нужный дом.
Хозяева – Сергей, Лариса и Светлана Новосельцевы, - нас ждут. Они, даже, похоже, нам рады. Приветствия, объятия, милая суета в прихожей при раздаче тапочек. От порога - в гостиную, к накрытому гастрономическими импровизациями столу этой небогатой московской семьи. Я люблю такие дома, открытые и живые, в которых не интерьеры, но стратиграфия жизни их обитателей. В комнате небольших размеров высокие потолки. Стену до потолка от пола покрывают книги. В наш мультимедийный век все дорожающих квадратных метров не так уж много остается домов, в которых не бывает тесно книгам. Как правило, в таких домах не бывает тесно и людям. И вот простой застольный разговор как-то сам собой перетекает от жизненных историй к историческим сюжетам, от бытовых мыслей к бытийным смыслам, от дней одной семьи к эпохам народов, и все это естественно, ненавязчиво, беспафосно, словно поэты, чьи стихи поет Лариса, сидят тут же, за столом, выпивают с нами, и обсуждают то гекзаметр, то Массандру, то Массандру – гекзаметром. В доме Новосельцевых жизнь ощущается в некоем, более объемном, что ли, расширении. Здесь Серебряный век продолжается. Стало быть, и жизнь продолжается.

- Как мы с мужем познакомились? Мы вместе работали программистами. У нас был служебный роман, ведь мы же – Новосельцевы! Только в фильме у Новосельцевых было трое мальчиков, а у нас - трое девочек... Работала программистом, пока в 1993 году у нас не родилась Юля. Сначала сидела с ней, потом родилась Света. Как-то стало не до программирования. Помогала Сергею, он тогда уже стал компьютерные журналы издавать, а я помогала тексты редактировать.
- А ты всегда пела? И когда маленькая была, тоже?
- Когда я была маленькая, меня ставили на стульчик, и я пела «Черного кота».
- К восторгу окружающих...
- ...Потом пела в студенческих компаниях в институте бардовские песни и романсы. А когда познакомились с Сережей, он меня вытащил в лес на слет КСП, и мы стали ходить на слеты, со всей романтикой тех лет запретов - засекреченные места слетов, отсечение "хвостов", песни в электричках!.. С тех пор вот так и поем нашим родным "кустом" КСП "Беляево"...
- А свои песни?
- Первые появились тогда же, в 80-е, их было около 15, на стихи Ахматовой, Блока, Пастернака... Потом были еще несколько детских песен - колыбельные, Толкиен - дети подрастали. А десять лет назад как-то вдруг начали рождаться песни, стали "приходить" поэты, и уже нельзя было этих песен не писать - как будто пришло понимание, что я это могу, и что я это должна - и этим поэтам, и сегодняшним людям. Началось это все в один день - с Волошина, в Коктебеле. Мы тогда пошли на гору Волошина - Кучук-Янышар, отнесли на могилу карадагских камушков и букет полыни, а когда спускались, началась сильнейшая гроза - но дождь удивительным образом шел буквально за нами по пятам и полился стеной ровно в ту секунду, как мы добежали до тента арт-кафе "Богема"... А ночью вдруг, как будто сами собой, пришли, родились сразу шесть песен на стихи Волошина! Я их там же в Коктебеле в первый раз со сцены и спела - в "Богеме". И на следующий год привезли в Коктебель уже целый волошинский диск - там была его премьера.
- Ну ты даешь! А после Волошина?
- Потом были Рубцов, Герцык, Клычков, Бальмонт, Ахмадулина, Лохвицкая... Аньес, ну попробуй это вино! Это же запах Киммерийской степи, солнца, Коктебеля!
- Аньес – это француженка, которая вино не пьет. Позор нации!
- Ну, все равно, налей, и пусть просто так стоит.
- Боже, какой запах!
- Это мускат из наших старых коктебельских запасов - мы привозили портвейн, мадеру, мускаты прямо из заводского магазина, в пластиковых бутылях специальных. Мы вообще коктебельцы по духу, Сережа там еще ребенком в 60-х бывал и даже жил в самом Доме Волошина, и для детей это родные места. Увы, теперь для нас все это в прошлом...
Так разговор перетек из канистры крымского муската в русло текущей политики - и также непринужденно вернулся на обратный полюс - к русской культуре, Серебряному веку:
- Ты помнишь тот момент, когда ты впервые открыла для себя Цветаеву?
- Когда памятник в Борисоглебском ставили, уже тогда у меня было несколько цветаевских песен, а потом в цветаевском цикле возникла пауза – я открыла для себя Аделаиду Герцык и полностью погрузилась в ее поэзию. Сделали мы отдельную программу, с визуальным рядом со слайдами из ее архивных фотографий, которые нам дала внучка Аделаиды Татьяна Жуковская. И с тех пор стараемся на всех вечерах сопровождать стихи и песни - портретами, фотографиями на экране.
- На твоем вечере Цветаевой у меня было впечатление, что когда произносятся ее слова, она – смотрит.
- И когда мы делали программу «Китеж» в Русском зарубежье, возникал такой эффект – я на сцене малюсенькая, а за мной огромное лицо поэта.
- А я была у Есенина, на его родине. Там такой огромный его портрет на Оке...

За годы своих путешествий по России с воркшопами и мастерклассами по продвижению Шамони, Аньес побывала во всех, более-менее значимых и знаковых местах, связанных с Серебряным веком.

- Ох, Аньес... Как бы красиво это можно было бы делать, если бы оно кого-то на самом деле волновало бы. А сколько прекрасных поэтов остаются неизвестными многим? Можно было бы на улицах ставить их портреты... Их стихи крупным шрифтом писать... Пусть не на всех улицах, но хотя бы на одном Бульварном кольце. Я своих зрителей призываю читать стихи вслух, читать их везде, где только можно.
- Расскажите про ваш проект «Возвращение. Серебряный век»
- Все началось с моих отдельных выступлений, которые со временем переросли в целые концерты. И в процессе работы над ними возникло понимание того, что можно делать большие программы, состоящие не просто из отдельных песен и стихов - но объединенные общей сквозной драматургией, единой идеей. Там и жизнь и судьба поэта, и его литературное окружение... Программы у нас длинные. Цветаевский вечер в МГУ, на котором только что была Аньес, длился более трех часов. Притом, без перерыва. Все идет на одном дыхании, так что и зрители, да и я сама, не замечаем, как время проходит. Проект получил название «Возвращение. Серебряный век» уже после того, как зажил собственной жизнью. Раз или два в месяц мы устраиваем такие вечера. Сначала это был годовой цикл в Брюсовском особняке на Проспекте Мира - там и Цветаевский был вечер, и Волошинский, и Аделаиды Герцык, и сборная программа «Женские голоса Серебряного века» - Ахматова, Цветаева, Тэффи, Герцык, Лохвицкая... Потом, когда зрители в Брюсовский перестали помещаться, перешли в более просторные залы: "Ленинка", Дом русского зарубежья, Украинский культурный центр, Библиотека иностранной литературы... и все они уже тоже переполнялись. Стараемся сами идти к молодой аудитории - выступаем в Больших залах ДК МИСиС, МГУ, Международного университета...
- Но судя по списку имен поэтов, ваш проект - уже не только Серебряный век?
- Да, наверное, тут уже можно говорить о трех веках русской поэзии. Сейчас это уже больше 400 песен, около 80 поэтов, больше сотни разных программ... Есть Золотой век: Пушкин, Лермонтов, Фет, Полежаев... К юбилею Лермонтова приготовили его двойной CD-альбом и программу "Исповедь". Есть "второй Серебряный век" - поэзия шестидесятых. А еще есть очень сильные поэты, наши современники - Надежда Мальцева, Вероника Афанасьева... Я очень люблю Беллу Ахмадулину. Очень жалею, что лично пообщаться не успела, только по телефону два раза - когда передала ей первые свои песни на ее стихи... У нас три больших программы, такой цикл "Поэтические миры Беллы Ахмадулиной". В одной, «Друзей моих прекрасные черты», стихи Беллы и ее друзей-шестидесятников – Окуджавы, Вознесенского, Аксенова, Евтушенко, Рождественского.... Вторая программа, "Нежный вкус родимой речи" – это ее поэтический круг, посвящения поэтам Золотого и Серебряного века, ее любимые Пушкин, Лермонтов, Цветаева, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Блок. И третья, "Сны о Грузии" - стихи о ее "возлюбленном пространстве", Грузии и ее переводы грузинских поэтов. Вот такие программы.
- На "Нежный вкус родимой речи" в Международном университете приехали журналисты с телеканала «Совершенно секретно», отсняли программу, которую поставили в свою сетку, и показывали уже больше двух десятков раз, и с их сайта ее можно посмотреть. Судя по всему, передача имела успех, и они приехали к нам еще раз, сняли вечер Аделаиды Герцык...
- Мы стараемся, чтобы наши концерты были для зрителей бесплатными. Это получается, когда проекту дают залы без арендной платы. Есть еще такие места, где готовы поддержать высокую поэзию!
- Как вы зарабатываете деньги?
- Никак, Аньес! Мы же некоммерческий проект. Ну, диски мы продаем... Хотя это дело не прибыльное,
- Не все покупают...
- Не у всех есть дисковод...
- И потом чуть не половина дисков дарится, раздается - в том числе библиотекам, школам... Вообще диски - это не средство заработка, а еще один способ "донести" поэта до слушателя. Вот на концерте я спела два стихотворения Клычкова, а человек потом купил диск и прослушал еще двадцать - и узнает поэта, и хочет найти книгу...
- А если бы ты сделала концерты платными, ты думаешь, люди бы не пришли?
- Но как только мы начнем брать деньги за билет, с нас начнут брать деньги за аренду - поэтому, чтобы что-то осталось и нам, билеты придется делать довольно дорогими.
- А мы, конечно, понимаем, что наша московская аудитория – интеллигенция, которая не богатая, очень много тех, кто полюбил поэзию в юности, в 60-е, 70-е, даже 80-е, когда поэзия была в моде. И что нынешняя молодежь, которую мы стараемся втягивать, пойдет за какие-то дикие деньги на рок-концерты, а послушать поэзию даже бесплатно не особенно стремится. И надо пытаться моду на поэзию - возродить! Мы стараемся действовать и через преподавателей, чтобы они приводили своих учеников и студентов как на урок...
- Так что проекту, конечно, нужна помощь, нужны меценаты.
- Почему бы вам не приехать с концертами в Шамони? Серебряный век там уже звучал, и, кажется, имел успех.
- Если всерьез думать о концертах, то много чего можно придумать. Сестры Цветаевы приезжали в Шамони, и, вообще, жили в Альпах, в Лозанне до 1905 года. Можно было бы сыграть концерты в Шамони и Лозанне. Тут же в Альпах и сестры Герцык, и Волошин, и Бальмонт, и Бунин и многие другие бывали. Почему бы их стихам не звучать здесь сегодня. А если про Францию говорить - то это еще и поэты русской эмиграции - а ведь у нас есть большая программа, им посвященная, больше 20 поэтов в нее входят. Появились и песни на стихи европейских поэтов - Рильке, Теодора Крамера, Мартинюса Нейхофа и других - в замечательных переводах Евгения Витковского.
- Аудитория собралась бы. Многие русские уехали, а в эмиграции родная речь бывает на вес золота, особенно, если она – не эхом, а живая - звучит из века Серебряного. Поэтому, если все будут знать, что в Шамони, допустим, в храме на плато Асси, который строил Марк Шагал, в котором играл Стравинский, регулярно, раз в месяц или в два месяца, бывают русские концерты, люди будут приезжать. Ведь люди так устроены, что ради осмысленного общения способны перемещаться по миру.
- И вот вам пример. В Лозанне живет человек, Томчик, который родом из Одессы и дружит с украинской федерацией альпинизма. В 1985 году приехал в Лозанну работать, и с тех пор там живет. Он приехал в Шамони только для того, чтобы встретиться с нами, и когда этот Томчик был у меня дома, был еще один человек, друг альпиниста Болдырева, у которого я живу в Москве. Этот друг его живет в Калифорнии, в США, живет уже давно, и ему что Россия, что Украина, что Крым – все равно. В голове – Советский Союз. Так вот, он приехал ко мне, и встретил этого Томчика из Одессы-Лозанны. Они разговаривают. Самолет в Америку улетел, а они все разговаривают. День разговаривают, другой, третий... На четвертый день парень из Лозанны смотался в Лозанну за гитарой... Друг Болдырева полетел обратно в Калифорнию после пяти дней внеплановой задержки ради разговоров.
- С Аньес вы познакомились в Шамони?
- Нет, здесь, в России - в Тарусе в 2007-м, как раз на Цветаевском празднике. После чего она нам сказала, чтобы мы непременно приезжали в Шамони, где мы впервые оказались прошлым летом. Первоначально мы поехали в Париж. Приехали и задумались, куда нам дальше ехать, в Нормандию или в Альпы. В результате долгих раздумий мы оказались в Межеве, где через Интернет нашли классный дешевый номер в самом центре, и только после этого от Аньес узнали, что Межев – это самое дорогое место. Потом приехала Аньес, и забрала нас к себе в Шамони, со всеми чемоданами.
- И как вам Шамони? С погодой повезло?
- Погода стояла обалденная. На ледник нас Аньес отправила.
- Я их познакомила с человеком, которому принадлежит ледяная пещера в Мер-ди-Глас, который сам ее строит и следит за ней. Мы туда спустились и они стали петь!
- То есть, как – петь?
- Правда. Мы со Светой там, в этой пещере, пели. Там, как оказалось, такая акустика!
- И хозяин пещеры мне потом сказал, что надо устроить в ней большой концерт!
- Точно! Почему бы не попытаться использовать пещеру, как концертный зал?
- Никто, никогда в той пещере не пел. Такое с вековыми льдами ледника случилось в первый раз.
- В ледяной пещере большого концерта не получится, потому что все замерзнут. Но, десять минут попеть и поиграть можно.
- Что вы пели в пещере?
- Пели Бальмонта - его духовные песни, протяжные, распевные, и Аделаиду Герцык. Они там действительно звучали, как в храме.
- Лариса, вы знакомы с Игорем Гельманом?
- Да, конечно. Встречаемся с ним регулярно на вечерах Мандельштама.
- Мы с Аньес пару раз его приглашали поиграть здесь, в Альпах, на русское Рождество. Он выступал в храмах. Так вот, после Шамони у него был концерт в Червинии, где перед концертом забыли протопить церковь. Вспоминал строчки Александра Корфа из песни «Возращение Вертинского»: «Зябко поежится нота, кутаясь в облачко пара...». Игорь играл и пел при температуре близкой к ледяной пещере... Мандельштам. Пастернак. Цветаева. Ахматова... У него шел пар изо рта и едва гнулись пальцы. В пещере Мер-ди-Гласа было бы теплее. И вот что я думаю о вашем концерте во льдах... В том, чтобы озвучить непроницаемую тысячелетнюю толщу ледника, похоронившего многие жизни, чтобы в этом ледовом серебре звучали бы и музыка, и слово поэтов Серебряного века... Не знаю... Мне в этом видится действо колоссальной смысловой глубины. Все знают, что град Китеж ушел под воду, но озера в наших широтах промерзают до дна.

Лариса берет гитару, перебирает струны, поет «Китеж» Волошина. И подумалось, что никогда до сих пор не звучал нелегкий волошинский слог с такой тяжестью сбывшегося пророчества, чем сейчас, в эти новые русские окаянные дни... И виток истории сжимается удавкой в спазме горла. Хрипеть бы в пору, а не петь. Лариса же поет эльфийским голосом своим, от которого строки титана приобретают объем и глубину... тектонического разлома:

Они пройдут - расплавленные годы
Народных бурь и мятежей:
Вчерашний раб, усталый от свободы,
Возропщет, требуя цепей.

Построит вновь казармы и остроги,
Воздвигнет сломанный престол,
А сам уйдет молчать в свои берлоги,
Работать на полях, как вол.

Молитесь же, терпите же, примите ж
На плечи крест, на выю трон.
На дне души гудит подводный Китеж —
Наш неосуществимый сон...