Антропология протеста

15 августа 2014

Разговор Ивана Климова и Константина Банникова о движении наблюдателей, оппозиционных митингах, о свободе, равенстве и братстве, и природе человека в этой связи.

И.К.: Наблюдая движение наблюдателей на последних выборах, мне вспомнилась твоя концепция «экстремальных групп». Экстремальные группы – сообщества сплоченные хотя бы внешним фактором, они не могут распасться сами по себе. Они основаны на неуставных нормах сосуществования, и всем в армии известно, что жизнь по уставу гораздо хуже. При этом периодически возникают легалистские тренды – всегда найдется какой-нибудь придурок, который начнет призывать жить по уставу. Жизнь по уставу в армии не возможна по той же причине, по которой в России не возможна жизнь по закону – так уж написаны эти законы. И тем не менее, этот легалистский тренд работает в позитивном ключе, и в первую очередь он работает на повышение культурного багажа сообщества.
Российское общество в целом не может распасться по своему желанию. Люди не могут просто взять и уехать. Люди, представители социальных групп, даже больших условно-аморфных кластеров даже не могут перемешаться между собой. В российском обществе царит атмосфера вынужденности сосуществования больших групп людей. Это хорошо заметно после митингов. Митинги прошли, ничего не поменялось, а люди все равно вынуждены сосуществовать, в первую очередь это люди разных ментальных настроек – тех, которых «все устраивает», от которых «ничего не зависит», которые «ничего не решают», и тех, которых текущее положение вещей не устраивает. Из тех, кого правила игры не устраивают сложилось движение наблюдателей. Можем ли описать причину, природу возникновения этого движения? Какие функции выполняет это движение в сложившейся конфигурации?

К.Б.: Люди идут в наблюдатели почему? Потому что их не устраивает удаление их из политического процесса, являющее следствием негласного договора власти с массой, - политическая апатия и лояльность в обмен на «экономическую стабильность». Принцип деления общества на два больших кластера очевиден – это принцип идентичности. Одни идентифицируют себя в качестве объекта политики, другие - в качестве субъекта.
Но главное, что изменилось после этих митингов – люди стали друг к другу более уважительно относится. На самих митингах царила атмосфера повышенной, если не сказать, подчеркнутой вежливости людей друг к другу, и эти особые флюиды доброты в обществе долгое время «висели в воздухе». Это не только мои наблюдения. Большие московские митинги были моментом переломным именно в этом – люди прониклись сочувствием и уважением друг к другу. В общественное сознание проникло понимание того, что общество в целом находится в экстремальной ситуации. Народ, отстраненный от власти, исключенный из процесса формирования государства, оказывается в экстремальной ситуации всегда, когда он сталкивается с властью и государством не как с естественной, органичной средой, которую он сам генерирует и конфигурирует, а как со средой посторонней и агрессивной на любом уровне – на уровне рядового полицейского, на уровне функционера госучреждения, на уровне судов, на уровне выборов парламента и президента. Для гражданина экстремальность ситуации в общении с государством выражается в чем? Прежде всего в унижении. В потере достоинства. Самоуничижение, холуйство, лакейство и другие способы демонстрации лояльности – это механизм адаптации индивида к государству, стратегия выживания. Для СМИ эта адаптивность заключается в самоцензуре. Российский чиновник, бюрократ – это такой антропологический вид, для которого проблема достоинства не стоит, поскольку он постоянно озабочен проблемой адаптации, и в этом смысле чиновник - не гражданин, а функционер. Граждане, которые пошли в наблюдатели на выборах, на самом деле бросили государству вызов, решая для себя проблему восстановления своего внутреннего гражданского достоинства. И встретились с государством на избирательных участках в лице мелких функционеров представителей счетных комиссий, полицейских нарядов и т.п., которые, если подтасовывали результаты, вели себя не как граждане, не как люди, исполненные человеческого достоинства, а как обезличенные функционеры, винтики антигуманной машины.
Если углубляться в тектонические пласты национальной гуманитарной проблемы современной России, мы увидим на «атомарном» уровне, в каждом индивидуальном акте холуйства и хамства, как в реликтовом излучении Космоса, след большого взрыва – антропологической катастрофы XX века. Ведь что произошло вследствие «триумфального шествия советской власти»? Разрушение фундаментальных ментальностных основ, основанных на смене императива безусловности добра. После 1917-го года народ вдруг узнал, что добро не абсолютно, а имеет партийную и классовую принадлежность. Что зло может быть оправданно целесообразностью. Условность добра и целесообразность зла –парадигма новейшего времени, которая привела к формированию параллельных миров – тотально лживого государства, формирующего мир официальных ценностей зомби-пропагандой, и мир криминальных субкультур, предлагающий другие истины, альтернативные официальной идеологии, которые в глазах народа обрели привлекательность и легитимность по принципу от противного. Если государство есть источник лжи, то система-антагонист есть источник правды. Поэтому максимально презираемым элементом народного фольклора и общественного мнения был и остается милиционер, а воровской авторитет пользовался всенародным авторитетом, и ценности блатного мира становятся общенациональными ценностями посредством кустарного медиа-тиражирования (магнитофонные ленты), затем посредством общенациональных масс-медиа; преступный мир попадает в фокус кино-сериалов, а радио «Шансон» - общенациональным радио.

И.К.: В национальном масштабе произошла ошибка Бабеля, когда он написал поэму о бандитах, а потом ужаснулся, когда их увидел в реальной жизни.

К.Б.: О чем Шаламов и писал, что весь этот романтический ореол вора, культивируемый в литературе от Горького до Бабеля, и далее, - через Розенбаума с его «Гопстопом» до национального телевидения наших дней, - это как раз и есть один из индикаторов процессов мутации ментальности. То, что произошло с русскими в результате русских революций – это был выстрел в фокус ментальности. Вообще, у любого культурно-антропологического явления есть семиотический фокус. Если мы используем понятие «ментальность», как-то с ним оперируем, то должны это иметь в виду – наличие семиотического фокуса и семиотической периферии. Когда с народом происходят глобальные культурные катаклизмы – замена религии на идеологию, трансформация базовых ценностей, и т.п., наиболее глубокой и целенаправленной деконструкции подвергается семиотический фокус культуры, стало быть сохранение культуры происходит на периферии. Пример – православная религия, как семиотический фокус русской культуры в процессе формирования новой, советской идеологии пострадала гораздо больше, чем периферийные народный дохристианские представления и верования. Наука история пострадала больше, чем этнография. И т.д. У русских семиотический фокус нормативной культуры изначально был своеобразным, основанным на дуализме формального и не формального, нормативного и не нормативного, который перерастает в антагонизме таких понятий как «право» и «правда». И здесь Россия стоит особняком и от англосаксонской, и от франко-романской правовых систем. Фольклор и на это отреагировал пословицей «Что русскому хорошо, то немцу – смерть». Если для немца (в целом – для европейца) право и есть правда. Право – институциализция правды, то для русских вся область государственного права есть нечто антагонистичное правде. Потому что в традиционном русском сознании все, что производит государство – не есть правда, закон он «что дышло», а законотворчество – это «крючкотворство». Государство – это неправда. А правду надо искать. Она скрыта за пределами актуальной реальности – за пределами церковных алтарей, в граде Китеже, - в трансцендентном. Восприятие церкви, кстати сказать, так же отражает эту трансцендентальность русской ментальности. С одной стороны, крайне религиозный народ, с другой этот же самый народ пошел эти же храмы взрывать, а та его часть, которая не взрывала храмы никак не препятствовала процессу низвержения христианства. Почему? Боялись? Нет, не боялись. Религиозное сознание сильнее инстинкта самосохранения, как мы это знаем из истории того же христианства, начиная с первых христиан на арене римских колизеев. Это даже не было отречением от православия, это было обращение в коммунизм, как в другую религию, которая более соответствовала понятию правды в крестьянском сознании, с более древним культом, более укорененном в менталитете, чем культу умирающего на кресте Христа. С культом матери-земли, и большевистский лозунг «Землю – крестьянам» на фоне войны и революции, воспринимался как сакральная мантра той самой настоящей правды. Церковь, всегда поддерживавшая власть и крепостничество, народ потеряла. А большевики гениально предложили крестьянам ответ на их извечный запрос.

И.К. Запрос на искренность.

К.Б. Запрос на искренность, запрос на верификацию трансцендентных истин здесь на Земле и на земле, и удобную упаковку для новых всеобъясняющих принципов Бытия, близких по своей структуре к архаическим культам, начиная от культа нетленных мощей Мессии. Ведь очереди в мавзолей Ленина были ежедневными, их занимали до открытия метро, и никто силком не принуждал людей в этих очередях стоять вместе с детьми. То есть культ Ленина возник спонтанно и был он народным. Ну а культ – это ни что иное, как системно-прикладное выражение когнитивных структур алгоритмов. Поэтому в советском культе мы видим воспроизведение архетипических мифоритуальных универсалий – пирамида axis mundi с нетленными мощами бога-отца в сакральном центре страны. Сезонное восхождение на пирамиду его реинкарнации бога-сына в окружении пантеона полубогов в антураже гробниц героев, творцов советского «нашего нового» мира. Народы, проходящие парадом перед пирамидой, на бессознательном уровне обменивались некими энергетическими эманациями с сакральной властью, а на уровне рационалистического мышления народ научился читать структуру власти, систему отношений на вершине пирамиды по порядку расстановки тел вождей относительно фигуры центрального вождя.

И.К.: В противопоставлении права и правды есть противопоставление закона и справедливости, - это тоже самое. И вот в движении наблюдателей впервые, - я не припомню ничего подобного, - происходит соединение этих двух вещей.

К.Б.: Люди впервые, если не считать советско-диссидентского лозунга «Соблюдайте вашу Конституцию», потребовали от государства перестать быть причиной этого разрыва. Ведь на этих выборах не просто Чурова поймали за бороду, или, за что там еще, дело вовсе не в личности Чурова. Дело в том, что институт российской государственности устроен таким образом, что он является клином, вбитым в между ментальностными, мировоззренческими категориями – права и правды, праведности и справедливости, и главной категорией, благодаря которой государство возможно как таковое - категорией закона. Демократические институты в странах развитых демократий направлены на то, чтобы право и было правдой, и чтобы закон воплощал бы торжество справедливости. В России же, и в ряде африканских, азиатских и латиноамериканских стран «суверенной», точнее, недоразвитой демократии, государственные институты – суды, парламенты, выборы - существуют только для манипулирования. Недоразвитая демократия – редуцированная и селективная, сильно сокращенная и узконаправленная. Она защищает права правящего клана, элит и их обслуживающих групп и корпораций. Ресурс манипуляции этими редуцированными демократическими институтами и правовой риторикой – недоразвитость правового сознания большинства населения, поэтому цель квазидемократических режимов – обеспечить сохранения низкого уровня правового сознания граждан. Пример спонтанного протеста – это пример спонтанного самообразования аморфного «населения», объектов правового произвола власти, в систему субъектов права, цель которых – заставить государство соблюдать законы. Один из наиболее ярких примеров такой самоорганизации представляют люди, сталкивающиеся с правовым произволом государства ежедневно – это автомобилисты. Когда в автомобилисте вдруг просыпается чувство человеческого достоинства, он выясняет, что знание правил дорожного движения (ПДД) и собственных прав позволяет им не платить взятки, и, в большинстве случаев, даже штрафы. Однажды какой-то лейтенант ГИБДД, не найдя к чему придраться, стал открыто просить денег. Я ему сказал буквально следующее: «Я понимаю ваши финансовые трудности, но я никогда не унижу офицера взяткой». Эффект был следующий: он стал лихорадочно поправлять одежду (моторика рефлексии), весь покраснел, распрямился в плечах, отдал честь, и пожелал счастливого пути. То есть «инъекция» рефлексии в атрофированную область правового сознания конкретного индивида, пускай на время, но произвела позитивную «мутацию»: из опущенного жизнью и начальством агрессивного чмо, привыкшего унижаться и унижать, человек снова преобразился в офицера, располагающего честью. Это частный случай на трассе, а в целом движение против произвола на дорогах – оно о том же - о ликвидации дефицита правового сознания в дорожно-транспортных происшествиях, где сталкиваются автомобилисты с государственной машиной. В конечном итоге это приведет к тем же социальным последствиям, к которым в свое время привела ликвидация дефицита пива в стране – к исчезновению класса так называемых «пивников», продавцов пива в государственных ларьках, составивших к началу 1990-х касту избранных, обогащавшихся за счет контроля распределения продукта. Так на наших глазах элита низшего эшелона нашего времени – полевые инспекторы ГИБДД, которые лишаются своего экономического ресурса, основанного на конвертации дефицита правовой культуры в денежные знаки. Все большее количество автовладельцев отказываются принимать их «правила», а технические средства – видеорегистраторы лишают инспекторов технических преимуществ. То есть мы видим как социально-правовые перемены, при поддержке современных технологий, происходят прежде всего благодаря смысловой переоценки всего поля правовых отношений личности и государства, на примере автомобилистов, как группы риска, наиболее интенсивно с ним сталкивающейся.

И.К.: Можешь ли ты оценить те каркасные семиотические структуры, которые выстраивают наблюдатели – самые разные, там участвуют и партии, и гражданские активисты, и т.п. - в отношениях с государством?

К.Б.: Для того, чтобы их оценить в единой системе, их нужно представлять всех вместе, то есть найти то, что их, таких очень разных, объединяет. На мой взгляд, объединяет этих людей отнюдь не недоверие к власти. Когда русский человек доверял власти, если это не сакрализованная персона царя? По большому счету, никогда. Власть никогда не воспринималась в рациональном качестве института, но всегда в онтологическом качества части мироздания, - что-то типа погоды. И, в целом, русскому национальному и этническому самовосприятию всю новейшую историю были характерны скорее негативные маркеры идентичности. Быть русским - не значит быть кем-то и делать что-то, а кем-то не быть и что-то не делать: «не предавать Родину», «не эмигрировать», «ненавидеть врагов России», «не любить евреев, америкосов, чурок», «не критиковать действия правительства, ведь это наша Родина», и т.п. Позитивная идентичность народа-строителя-коммунизма в XX веке сводилась к абстрактным вещам типа «морального кодекса строителя коммунизма» и совпадала с первобытными антропологическими идентичностями, выраженными самоназваниями типа «истинные люди», «настоящие люди», и т.п. Вот таким и получился русский национализм – не активным, ответственным, добрым, созидательным утверждением собственной культуры и обустройством собственной родины под лозунгом «русские для России», а пассивным, инфантильным, агрессивным, деструктивным, потребительским отношением к стране как к мамкиной сиське под лозунгом недокормышей «Россия для русских».
То есть русские весь XX век упражнялись в негативной мобилизации и отрицательной идентичности, выстраивая системы отсчета собственной самости относительно мира как мира антиподов, по галерее образов которых проследить фазы истории – с 1920-х по конец 1980-х человек-антипод – это: «буржуй», «нэпман», «из бывших», «кулак», «троцкист», «бухаринец», «вредитель», «враг народа», «фашист», «шпион», «сионист», «империалист», «джазмэн», «стиляга», «торгаш». С начала 1990-х в карамболе антагонистов и протагонистов участвовал весь спектр политических сил, разделившихся по линии борьбы прошлого и будущего, ностальгии и надежды. Сложные комплексы чувств, возникающие у граждан относительно истории их страны и ее перспектив, поделили между собой коммунисты и демократы, порвав, как два тузика одну грелку.

Помните, под каким лозунгом явил себя миру Путин? Who is Mr. Putin! Какие имиджи он эксплуатировал в начале? Имидж политической tabula rasa, на которую, как на экран, каждая социальная группа проецировала свои ожидания. С приходом Путина, на его раннем этапе, в силу отсутствия противостояния с Западом, мобилизующая роль антипода перешла к террористам, действия которых способствовали укреплению «вертикали власти» в атмосфере всеобщего «страха и трепета», и по умолчанию дискредитировали позицию оппонентов режима. Сегодня картинную галерею антиподов «закономерным» образом венчают архетипические образы советско-российской ментальности: «пятая колонна», «бандеровцы», «пидарасы». В логике деградации политической культуры, происходит смешение категорий: этнического, социального, политического, физиологического; так политическая позиция и даже этническая идентичности смешивается с сексуальной ориентацией, и, соответственно, объясняется. На это реагирует, как индикатор, язык: отсюда в лексиконе все эти словечки «новояза» типа либерасты (контаминация либерализма и педерастии), пиндосы (от американцы и пидарасы), гейропа (геи – Европа) и так далее. Сегодня враг народа – это не политический оппонент, и не социальный антагонист, но физический, физиологический - антропологический антипод: «жидобандеровское пидарье». Это яркий маркер архаического синдрома – населять окраины ойкумены монстрами – люди с песьими головами, и помещать сами себя в центр мироздания, конструируя собственную идентичность в таком же смешении категорий этнического, эстетического, политического и сексуального. Так появляется мифо-антропологический образ русского человека, как некоего антропного абсолюта: русский, значит нравственный, божественный, во всем по умолчанию правый проводник правды, соответственно, он правильным образом сексуальный и бабы у нас самые красивые и тоже, что характерно, нравственные. Эти протуберанцы разума хорошо бы закрепить законом и прописать в нем норму сексуальной ориентации и предписать качество трусов. К сексуальному и политическому подключаются гастрономические коды и выводятся в национально-эстетической проекции. На сайте «Снобе» появилась заметка в которой автор описывает ужасы европейской жизни – целующихся в пабе под пиво геев – которым противостоит мир русских красавиц под водку с огурцом, и призывает правительство к депортации на Запад всех, разделяющих общеевропейские ценности с последующим закрытием границ. Так еще недавно такой притягательный открытый мир снова обзавелся «запрещенным полушарием», и это полушарие головного мозга жертв госпропаганды. В современной мифологии русского национал-патриота монстры-пидарасы не могут его не волновать, поскольку они портят карту мира. Они оккупировали Европу – и теперь этот континент зовут Гейропой, и Америку, и теперь ее именуют Пиндостаном. Все это также неплохо было бы освободить.
То есть современные рейтинги Путина под 86% и одобрение аннексии Крыма и оккупации Донбасса – это показатель градуса национальной истерии, вступившей в фазу обострения разрушающейся советской идентичности, и, соответственно, общности «советский народ». Механизмы все те же – негативные факторы конструирования идентичности от обратного, от идентификации антипода. Весь пост-советский идеологический кризис только усилил негативную идентичность, которая произвела высокий спрос на образы всякого рода силовиков – конструктивных деструкторов новой эпохи – «менты», «бандиты», «бригады», «опера», «братва», «афганцы», «чеченцы», «воры в законе» и другие полумифологические борцы с мировым злом. Сейчас они сошли с телеэкранов, и реконструктор исторических баталий Гиркин их ведет в бой за утопию Новороссии. Нужно учредить орден: «За оборону Града Китежа»... То есть сейчас мы живем в атмосфере исторического реванша этнополитической утопии.

Символически важно, что этот период совпал с судом над узниками Болотной площади, которая была первой серьезной заявкой на перевод гражданской политики из утопии в историческую реальность в движении не contra-, но pro- , не «против», но «за»: «За честные выборы!» Лозунг озвучил протестное движение, которое развивается не в негативном, а в позитивном тренде конструктивного и реалистичного гражданского самосознания. Движение наблюдателей явилось, пожалуй, наивысшим выражением этого гражданского, позитивного и протестного тренда. А этот позитив политического действия происходит как раз из позитивной идентичности деятелей, из осознания себя не объектами, но субъектами политического, и шире - исторического процесса. В основе такого осознания - чувство достоинства и самоуважения. Это люди, которые не хотят быть марионетками, статистами, предметами манипуляций. Они устали от того, что власть жонглирует ценностными категориями, определениями, понятиями создавая из ключевых слов полтического словаря «дымовую завесу» для манипуляций и махинаций. Люди захотели вернуть словам «демократия», «конституция», «выборы», «власть», «суд» их сущностный смысл, выхолощенный в результате псевдодемократической демагогии с антидемократическими целями. Одновременно с этим в общественном сознании исчезло возникшее было табу на употребление таких слов, которые в российской политической тематике стало не прилично произносить всерьез – «честь», «совесть», «гордость», «достоинство». То есть это протестное движение стремиться вернуть базовым понятиям добра их семантическую капитализацию. Так вследствие Перестройки вернулся смысл деньгам, и смыслом была возвращенная функция покупательной способности. Как в советской, распределительной по принципу лояльности, экономики покупательная способность денег зависела от близости к власти, так в постсоветской политики закон и право функционируют или не функционируют исключительно в интересах элит. Движение наблюдателей и оппозиция в целом имеет сверхзадачей сделать закон одинаково функциональным для всех, а вместе с тем, вернуть семиотическую капитализацию политической сфере в целом.

И.К.: На первом этапе, когда они только появились, я общался с некоторыми активистами и спрашивал – какая ваша цель? Они отвечали – привлечь как можно больше общественного внимания к нарушениям на выборах. Но самое важное - это не то, о чем они сказали, а то, о чем они не говорят. Они не говорили о процедурных вещах – о сборе доказательной базы и передаче фактов фальсификаций в суд. И после парламентских выборов был минимум попыток довести дело до суда. Понимание формировалось позже, по мере оформления протеста в институциональных парадигмах, и к делу стали подключаться специалисты и студентов юридических вузов. И тут выяснилось, что законодательства не существует. То есть как процедурной и предсказуемой функциональной системы его нет. Потому что тебе могут на основе формальных, смешных, не имеющих отношения к делу поводах отказать принимать документы, и ты ничего не можешь сделать – даже опротестовать такие решения, потому что они неправовые, но принимаются правовыми институтами, а других механизмов запустить процедуру нормативно-юридического опротестования в стране нет.

К.Б.: А высшая инстанция неправовых функций правовых систем – неконституционный де факто гарант Конституции де юре. Который на все претензии к судам рекомендует обращаться в суды. Эта ситуация в точности повторяет модель рассмотрения жалоб в армии, когда солдату предписано подавать жалобу на своего непосредственного начальника своему непосредственному начальнику. И гарант конституции призывает считать правовую систему правовой на том основании, что она называется правовой.

И.К.: При этом в движении наблюдателей важно следующее: они начали продавливать судебную систему, и эти кейсы...

К.Б.: ...они пытаются заставить систему перейти от номинализма к функционализму – если вы так называетесь, то являйтесь тем, чем называетесь. Но проблема заключается в том, чтобы заставить признать очевидное. Видеокамеры фиксируют факты фальсификации, но ЦИК отказывается просматривать съемку. Шеин методом голодовки смог заставить Чурова просмотреть съемку, но не смог заставить признать увиденные факты фальсификации... фактом фальсификации. В условиях тотальной лжи критерии невозможны. Власть ведет себя с избирателем точно так же, как блатной играет карты с фраером – меняет «правила» по ходу игры. Однажды я в магазине купил одеколон. В тестере было одно, а то, что я купил – совершенно другое. Я возвращаюсь в магазин, приглашаю менеджера. Брызгаем из их тестера и из того флакона, который я купил на бумажки. Я говорю – ну это же два совершенно разных запаха. Менеджер на меня смотрит и говорит – нет, это один и тот же запах. И все. Все! Невозможно доказать, у нас нет говорящей собаки с ее абсолютным собачим нюхом, которая служила бы беспристрастным арбитром. Менеджер и говорит, дескать, если не согласен, отправляй это куда-то на экспертизу, химический анализ покажет...
Все знают вокруг, что Путин – вор, а его партия – «партия жуликов и воров». Это – аксиома. Аксиому нельзя доказать. Она не предполагает доказательной базы. Но ты попробуй это докажи в суде. У тебя нет фактов воровства, ты никого за руку лично не ловил, но откуда-то такая уверенность берется. Задача – разработать систему анализа этой уверенности, основанной на знании априори, которое берется словно из воздуха.
У нас нет независимого суда, способного на «химический анализ» избирательной системы. У нас нет гаранта конституции, заинтересованного в гарантиях ее соблюдения всеми органами власти. Поэтому возникают наблюдатели, пытающиеся компенсировать эту хроническую недостаточность права. Они пытаются во-первых, вскрыть факты фальсификации, и, во-вторых, найти арбитражные точки отсчета для того, чтобы очевидное стало юридическим фактом. То, что очевидно – то очевидно. Аксиомы не нужно доказывать. Долгое время в народном нормативно-правовом сознании доминировали, и продолжают доминировать нигилистические аксиомы: а) власть ворует; б) с этим ничего нельзя поделать; с) меня это не касается. Движение конструктивного протеста имеет другой вектор: а) власть должна объективно расследовать факты воровства (и бюджета, и голосов); б) с этим можно и должно бороться; с) это касается каждого.
Для одной части населения является аксиомой, что «Путин – наше все», для другой аксиомой является то, что написано на многих граффити – «Путин – вор». Болотная площадь, выдвигая требования и призывая Путина к диалогу, дает ему шанс опровергнуть этот тезис. Но он сравнивает белые ленточки с презервативами, утверждает, что с оппозицией ему не с кем разговаривать. А раз нет разговора, вместо теоремы власти мы имеем дело с аксиомой власти. В этом, кстати, корениться некая базовая антропологическая проблематика – фундаментальное восприятие власти. Власть как «теорема» – это означает то, что власть должна ежедневно доказывать свое право на существование, ежедневно решая конкретные задачи. Власть как «аксиома» никому ничего не должна доказывать. Она существует вне нашего мнения о ней. Путин себя переназначил вне зависимости от того, какой процент граждан его считает вором, и при отсутствии медийного поля, в котором эти проблемы могли бы обсуждаться – доказываться или опровергаться. Ему не нужно доказывать, что он – не вор и что московские дома взрывались не в его интересах. Ему не нужно объяснять соотношение своих доходов со стоимостью всех своих часов. Аксиоматическое восприятие власти проистекает из специфического отношения к ней, которое я называю «онтологическим», по аналогии с онтологической философией. В ментальности русского народа не он сам, народ, является источником и причиной власти, но власть существует как нечто отдельное, трансцендентное, на которое народ не имеет ни возможности, ни желания влиять.
Из разговоров с представителями больших групп людей в регионах моих полевых исследований, тотально, но добровольно голосовавших за «Единую Россию» и за Путина-Медведева-Путина, я сделал, любопытный на мой взгляд, вывод: их восприятие власти не является... восприятием власти. Это восприятие мира вообще. Люди традиционной культуры, как правило, отличается целостным восприятием реальности – причем даже посюсторонняя реальность не слишком отделяется от потусторонней. Тем более они не склонны к выделению из Универсума отдельных подсистем и элементов. Поэтому их восприятие и власти не отделимо от восприятия мира вообще. А мир вообще они воспринимают позитивно. Иначе, если негативно, то зачем жить, да? И когда мы слышим, как пожилые люди говорят, что «при Сталине было лучше», или пуще того, «в войну жили лучше», или «при Брежневе, да, ничего не было (в магазинах), но было лучше», то это надо понимать не как апологию сталинизму, войне, застою, но как апологию собственной молодости, активному периоду жизни, в который по умолчанию включено все остальное.
Поэтому люди традиционной культуры как правило голосуют за действующую власть, которую воспринимают, как часть природы. Так что, если давать определение такой разновидности политического сознания, то я предпочитаю называть его «онтологическим». Восприятие Путина-Медведева-Путина-Ельцина-Горбачева-Андропова-Черненко-Брежнева-Хрущева-Сталина-Ленина и совокупного Царя – это восприятие реинкарнаций единого «политического Осириса» – гаранта не Конституции (кто ее, вообще, видел, да?), а гаранта Бытия вообще. Онтологизация власти на уровне ощущений ведет прямиком к ее тоталитаризации на уровне практики, с неизбежно вытекающей потребностью ее сакрализацией, что, очевидно, совпадает с представлениями политтехнологов о «единстве и стабильности». Темой прошлогоднего твиттер-стеба «спасибопутинузаэто» была именно эта «онтологическая сатира» на предмет его амбиций быть гарантом всего сущего. «Ушла зима – приходит лето, спасибо Путину за это». Это, впрочем, так не ново... Всем мы помним Брежнева и его «личные заслуги» перед мирозданием... «На краю большого луга ворон выебал грача. Это личная заслуга Леонида Ильича». Большие московские митинги начинались как протест прежде всего эстетический, потому что дряхлеющий, впадающий в маразм, но цепляющийся за трон, вождь – это элементарно некрасиво, во всех смыслах этого слова. Так что, пока власть судорожно перебирала образы супермена в которых национальный лидер периодически предъявлялся нации с экранов телевизора по законам мифопоэтических композиций - то выныривая из хтонических глубин с античными амфорами, то возглавляя журавлиный клин в космических высотах, - в России, возможно, впервые в истории сформировался активный политический класс людей, для которых власть утратила онтологический статус.
Индикаторы конца онтологии власти мы наблюдаем как на верхних, так и на нижних границах культуры: а) прежде всего в высокоресурсном информационном поле (онтологические претензии супермена были темой прошлогоднего твиттер-стеба «спасибопутинузаето», содержанием лозунгов больших московских митингов, в интеллектуально-художественных шедеврах типа проекта «Гражданин поэт», в маргинально-художественных затеях типа «Pussy Riot», и т.д.); б) в лиминальном информационном пространстве (надписи на заборах и гаражах, вдоль железных дорог, на внутренних конструкциях мостов и эстакад, в лифтах, подземных переходах и т.д.).
Вообще, лиминальные пространства крайне продуктивны в плане формирования новых социальных смыслов низового уровня... Кстати, власть крайне болезненно реагирует на заборные надписи. Начиная с тех больших митингов, кончая нашими днями, все политические лозунги и изречения по железнодорожным веткам всех аэроэкспрессов регулярно замазали. На тех стенах, которые обычно покрывали образцы эсхатологического словотворчества нацболов и невнятный бубнеж коммунстов, вдруг воцарились шикарно выполненные абстрактные граффити. Себестоимость одного большого красочного граффити, это, между прочим, 30-50 тысяч рублей. Видно, как там средь белого дня орудуют своими баллончиками уличные художники, и мирно прогуливаются милиционеры. Не удивлюсь, что это пространство целенаправленно отдано на откуп если не прокремлевским, то принципиально аполитичным художникам- абстракционистам. Но я видел и обратное – на стенах в определенных местах, которые обычно покрывались абстракциями, после 6-го мая стали появляться фигуративные композиции – сюжетные рисунки со сценами избиения полицией мирных манифестантов.

И.К.: Противопоставление «реализм – номинализм» имеет еще одно измерение – скрытое: запрос на различение личностных качеств персонажа и функция. За что мы его ценим? За то что он обладает такими качествами, или его личные качества нам не важны, а важно то, что он эффективно играет какую-то роль...

К.Б.: Или этими качествами его наделяет статус?

И.К.: Да. Это – он, или статус?

К.Б.: Обрати внимание на структуру национального восторга Путиным-лидером-нации. Если ее изобразить графически, то как минимум половина это будут женщины, которые восхищаются его брутальностью, мачизмом, сексуальностью, и в их числе инфантильные мужчины, которые, как и женщины, ценят в лидере государства мужское начало, и говорят – «Путин – настоящий мужик», и если их спросить, что такое «настоящий мужик», то они объяснят довольно примитивно: «тот кто, надо, может в морду дать». При том, что у понятия «настоящий мужик» семантический спектр этим и ограничивается, в отличие от понятия «настоящий мужчина», которое более емкое, поскольку включает более широкий диапазон вариантов мужественности: это не только образы героев Шварцнегера, но и образ академика Сахарова, который вряд ли кому-то мог дать в морду. Но в восприятии толпы власть сексуальна сама по себе. Кто там писал, Московичи о сексуальности власти? А ты с него корону сними, и посмотри еще раз на этого сморчка... Вот здесь и возникает главный вопрос политической антропологии - насколько сексуален голый король?

И.К.: Ты абсолютно прав, когда говоришь, что они пытаются найти точки арбитража, и в данном случае они действуют как легалисты. Но меня с самого начала поражал симбиоз главного лозунга – «За честные выборы». Фактически, в нем соединяется две доминанты – легалистская доминанта – «выборы», как процедура, и апелляция к этике – «честные». Ты как думаешь, значит ли это что-либо?

К.Б.: Для меня эта формулировка, как и любая другая работающая формулировка означает примерно то же самое, что и мантра, заклинание – то есть энергетически, психологически мощный месседж, мобилизирующий или высвобождающий социально-психологические энергии. Взять другой актуальный слоган: «Партия жуликов и воров», - это что? Почему именно такая дуальная словоформа? Жулик и вор – это одно и тоже, в общем-то. Дело и в семантике, и в энергетике. Смысловой вызов психологически усилен ритмической речевой формулой, как «жили-были». Жили то же самое, что и были. В «некотором царстве, в некотором государстве», - тоже по сути тавтология. Но в этой смысловой тавтологичности есть ритм бинарной оппозиции, вербальный импульс которой конвертирует единицу смысла в структурную когнитивную единицу, и закрепляет политический лозунг на уровне базового ментального психологического элемента.

И.К.: Жулики и воры – пара, семантически отличная от, допустим, бандиты и воры. Бандит – слово слишком страшное, а жулики – это нечто мелочно-противное, паскудное, презрительное. И не страшное. Не опасное.

К.Б.: Не палачи и тираны, допустим, как это звучало в советской пропаганде. То есть само это выражение, а именно то, что оно мгновенно было принято народном говорит о том, что народ больше не боится.

И.К.: И вот на этом-то чувстве власть сумела распылить протест, переключив его с протеста против системы на протест против персоны. Путин, по-сути, обозвав гондонами всех «белоленточников», вызвал ответный огонь на себя, и переиграл Болотную. 

К.Б. Боюсь, ты прав. Движение "PRO" остановилось в тот момент, как только стало вдруг движением "CONTRA".